The North Pole Q10 Archive

Сторож из соседнего дома напротив умеет виртуозным способом распределять ресурсы реальности и выстраивать их в круговорот правдивых фактов, в череду циркулирующих потоков, в карусель нескончаемых образов, настоящих и осязаемых настолько, что любые философские постулаты и неоспоримые теологические истины в соприкосновении с этим торжеством жизнелюбия и добродушного позитивного отношения сразу же меркнут, морщатся и вообще чахнут. Он покупает себе на обед макароны, кефир и пачку рижских шпрот, которые еще каких-то пятнадцать лет назад считались символом роскоши, достатка и вообще европейского образа жизни.

Никто не знает в какой последовательности он все это съедает и как именно готовит. Варит ли макароны, добавляя к ним шпроты в самом конце, вываливает ли шпроты в кастрюлю прямо из жестяной баночки, создавая языческий, почти инфернальный суп, или просто выпивает кефир, а неприготовленный, долго хранящийся сухой паек оставляет лежать до особого случая, который, как он надеется, никогда не настанет. Возможно, он вообще не ест. Вернувшись из магазина, сразу ложится спать, а кефир остается ждать на подоконнике, обдуваемый всеми сквозняками, его пробуждения. Может быть, он вообще никогда не ест. Может быть, он просто спит.

Кассир в магазине все время понимает его неправильно. Она с усилием прячет глаза, но руки, эти честные руки простой неуверенной в себе женщины выдают ее полностью. Она не верит ему, это совершенно ясно. Она думает, что он живет просто так, без всякой объявленной или видимой цели, а еду в магазине покупает для отвода глаз. Она старательно уговаривает себя в том, что это не ее дело, что сдачу надо считать внимательно, что сегодня уже среда, а в пятницу к ней приезжает мама, и что уже времени осталось совсем немного. Но все это ей совсем не помогает, или же помогает слабо. Сторож из соседнего недостроенного дома видит, что она опять поняла его неправильно.

Сегодня ему опять под утро приснились птицы, но он не стал обращать на них внимания. Хотя сегодня они бесновались сильнее обычного, не только кружились, но и кричали, пронзительно, хрипло, казалось, что по-человечески, просто на незнакомо языке. Они, конечно, явно что-то хотели ему сообщить, но теперь такое время, что на шарады совсем не остается сил. Он знает, что они не успокоятся, что они придут еще и еще, что весь смысл их эфемерного существования заключается в том, чтобы передавать ему послания, разгадывать которые у него в последнее время нет ни сил, ни желания. Но разве это его проблема? Разве он должен быть ответственен, чтобы пара призраков, облаченных в эти каркающие формы, верящих в свое собственное существование настолько слабо, что существуют только в его редких запутанных снах, чувствовали себя комфортно? Это не его забота — дарить призракам осознание собственной осознанности.

В чем заключалась именно его забота, личная и персональная, он не понимал. Трудно обладать ясным пониманием происходящего, если камертон, определяющий правильность передачи межчеловеческих сигналов в общении, перестал вдруг работать, да и работал ли когда-нибудь — неизвестно. Его неправильно понимала даже кассир в магазине поблизости. Ладно бы еще, если она вовсе бы его не понимала. Но ведь понимает! Понимание будь здоров, понимает так крепко, что все силы из сердца и легких в миг уходят в момент этого самого понимания, но понимает совершенно не так, как все есть на самом деле. Он пытался заговорить с ней, если не объяснить — чего уж тут объяснять, такое месиво мыслей отталкивает самого — то дать понять, намекнуть, показать, что он совсем не тот, кем ей кажется.  Несколько раз он даже задерживался у кассы на несколько секунд дольше, чем того требовал магазинный этикет, тщетно пытаясь привлечь ее внимание. Однажды, едва открыв дверь, он на ходу даже бросил в ее сторону что-то вроде «добрый день» или «как поживаете?», но когда понял, что она не отделила это бормотание от прочих звуков, переполнявших воздух, то от стыда ощутил тоскливых неопознанных насекомых в области сердца и мучался до самого позднего вечера. В эту ночь ему приснилось дерево, кажется, береза, и он сам, пытающийся взрыхлить вокруг землю маленьким ржавым погнутым гвоздем.

Какие могут быть птицы? Все чаще мир стал уходить куда-то прочь. Поставишь, бывает, перед сном кефир на подоконник, проснешься — а он стоит на полу. Или приснятся опять птицы, откроешь глаза, а они по-прежнему около окна крутятся. Решишь их спугнуть, поднимешься, и только тогда поймешь, что так, оказывается, и не просыпался вовсе.

← формат цзе · птичий клей →