The North Pole Q10 Archive

Зима. Мороз. Похмельный январь. Вокруг лежит ненастоящий малогималайский снег, который и существует только потому, что следует изображать ясное время года, чтобы в головах у общественности не возникла путаница. Лавка керосинщика. Да, отец так и называл этого безымянного человека — Керосинщик.

Надо отметить, конечно, что папá был мастером функциональных определений. Например, тот факт, что нашего соседа звали не «Чорт», а Анвар, я узнал уже только после похорон отца, когда этот дивный Анвар пришел требовать у матери отцовские долги.

Так вот, позднее невразумительное утро. Керосинщик и отец стоят во дворе маленькой хибарки, в которой размещается скобяная лавка — таких, я боюсь, уже давно не осталось в городе, как не осталось и общественных водопроводных кранов, которые обыкновенно называются колонками. Чего там только нет в этой затянутой полумраком комнатке с дверью сразу на улицу — и шланги, и лопаты, и примусы, и даже пакеты с аммиачной селитрой, и даже застенчивые пирамидки с хозяйственным мылом, так, без всяких намеков, на всякий случай. Но главным образом, конечно, это керосин. Он зарыт глубоко под землей, в месте, которое почтительно называют емкость. Из этой самой ёмкости шланг непостижимым для мозга шестилетнего мальчика образом подает керосин прямо в канистру, которую мы с отцом привезли в пахнущем промасленной ветошью багажнике. Керосин хлюпает, подчиняясь усердным фрикциям насоса, и послушно приобретает жестяную форму с надписью ГОСТ-1979.

Молчаливые мужчины докуривают свои сигареты. Конечно, не какие-нибудь, а «Казахстанские», 40 копеек за пачку, Керосинщик ведет свой маленький бизнес и может себе это позволить. Отец ищет место, куда бы подальше бросить окурок (в юности он однажды посетил на два дня Ленинград — специально купил билет и съездил! — и потом всю жизнь рассказывал о том, что город чист настолько, что вот докуришь сигарету и идешь 150 метров до следующей урны, чтобы только на тротуар не бросать. Это надолго впечаталось мне в мозг, и до сих пор, бывая в Петербурге, я легким усилием воли преодолеваю этот порог, когда приходится к заплеванному облику Невского проспекта придать еще один маленький, совершенно незаметный в общей массе штрих). Керосинщик хитрым взглядом смотрит на отца, потом смотрит на меня, а потом кратким, но наполненным жестом показывает фокус, навсегда сместивший мое понимание о предосторожности — берет и бросает тлеющий окурок в открытую бочку с керосином. Людям, привыкшим к кинематографическим обычаям, в этот момент полагается зажмуриваться, поскольку в этот момент наступает время вспыхивать огню и греметь взрыву. Но ничего подобного не произошло. Остатки раскаленных ворсистых засушенных табачных стеблей сказали: «Пшшшшшш!», и больше не произошло ровным счетом ничего. Керосинщик одарил нас улыбкой Парацельса, сам прошел в помещение, а отец, следуя за ним, назидательно поднял вверх указательный палец.