The North Pole Q10 Archive

Кухня. На столе в большом эмалированном тазу лежат разноцветные болгарские перцы. На заднем плане — початая баночка малинового варенья.  Рядом с тазом — большая глубокая тарелка, но она накрыта марлей, сложенной в несколько раз. Вокруг очень тихо, но с улицы постоянно доносится звук ремонтных работ, как если бы кто-то чинил старый стул или диван. Перцы в тазу показываются очень крупно, видны даже пыль и комочки засохшей земли. На столе лежит большой разделочный нож с наполовину сточившимся лезвием. В мутноватом граненом стакане засахаренный мед. По столу разбросано несколько старых, потертых простых карандашей. На дверце шкафа, висящего над столом, канцелярской кнопкой прикреплена фотография. На ней крепкий, слегка начавший стариться мужчина. Он сидит на скамеечке, в рабочем фартуке, с молотком в руках; перед ним разломанный на несколько частей табурет. Мужчина на фотографии полон решимости и смотрит в объектив открыто и по-доброму. Вокруг кнопки, которой фотография пришпилена к дверце шкафа, намотана красная шерстяная нитка. На общем плане видно, что в кухне все же кто-то есть: легкое шевеление теней на стенах, шум, поскрипывание половиц, дыхание. Шелест сминаемой газеты и через секунду в таз с перцами летит бумажный измятый мяч. Шум на улице стихает. Слышно, как за окном проехал мотоцикл.

— Ты азартная?

— Нет, на самом деле, совсем нет. Просто так получается.

— Но куда-то же вы убегаете почти каждый день?

— Ничего особенного. Мы просто идет на улицу, переходим маленькую речку, подходим к зданию театра, рядом с которым есть памятник писателю, сидящему на кресле. Мы забираемся под это огромное кресло и играем в карты. Вместо уроков сольфеджио.

— Просто в карты?!

— Нет, конечно, мы еще разговариваем, смеемся, рассказываем друг другу всякое.

— Никогда бы не подумал.

— Да брось. Это все делают, я сама видела.

— Не все. Я вот, например, не делаю.

— Ну, ты вообще странный. Ходишь со своей тетрадкой... Что ты там в ней рисуешь?

— Я не рисую, я черчу схемы.

— Какие? План эвакуации на случай пожара?

— Нет, электронные схемы. Они могут звучать, если их правильно собрать их разных деталей. Немного проволоки, фольги и кремния — и пожалуйста, звучит!

— Тебе надо было в кинотехникум поступать. Сидел бы сейчас, паял свою фольгу.

— Фольга от меня никуда не денется. На вот лучше, распишись мне на этой пустой странице.

— Зачем?

— Просто так, на память.

Невыразимо печальны бывают детские трехколесные велосипеды.

Если говорить о списках, то самое время поговорить о средствах их воплощения. Что это: бумага? ткань? стена, покрытая штукатуркой 20-летней давности? Как мы рассматриваем этот список: снизу вверх или сверху вниз? Ручкой он составлен или карандашом? Наспех, торопливо, или степенно, с осознанием важности содержащихся в нем пунктов? Насколько он большой? Сколько в нем пунктов? 10? 50? 128? 200? Знакомы ли нам хотя бы некоторые из его пунктов? Хотим ли мы знать истории, которые скрываются за простым, лаконичным, часто небрежным описанием нумерованных линий? Готовы ли мы выслушать, увидеть и пережить этих людей, которые живут и дышать благодаря тому, что их упомянули пусть не  в самих пунктах, но, хотя бы, между ними? Ничего мы подобного не хотим. Нам вообще не нравятся ни списки, ни какой либо другой упорядоченный способ хранения воспоминаний. Каждый из нас наполнен истовым агрессивным желанием если уж не контролировать прошлое другого человека, то, по крайней мере, быть строгим, неподкупным стражником на вратах в его прожитую жизнь.

А вообще, я думаю, что самый истерический инструмент в симфоническом оркестре — это литавры.

— Что, получается? — злорадно спросил самый маленький из проезжающих мимо мальчиков.

— Нет, — ответил я, — не очень.

Мальчики с пониманием закивали. Никому из них не хотелось показаться невежливым.

Заходящее Солнце зимой создает странный эффект. Словно никого вокруг уже нет, а тебя самого по-прежнему еще кто-то ждет. Смотришь на мягкие фланелевые отсветы на стене и думаешь, всего на несколько секунд, но все равно думаешь, что люди на улице на улице, в соседних домах и даже в квартире за стенкой слышат то же самое, что и ты. От этого музыка заходящего зимнего Солнца становится и уже достигает не акустической, а тактильной плотности.

— Может быть, Густав Малер так и писал?

— А может быть, только так писать и можно?

— Я не спрашиваю разрешения, тем более на этот счет.

— А все остальное тогда что? 

— Остальное — что?

— Вот эта вся макулатура. Посмотри, ты сам уже скоро не разберешь какой листок откуда. Для чего тебе это?

— Простые конспекты-шпаргалки.

— Чтобы самому не забыть, что ты умеешь записывать некоторые звуки значками на бумаге?

— Чтобы не забыть, что музыка существует всегда, а не только когда я сам ее слушаю.

Попробуй. Это так называется теперь — попробуй. Чтобы без столкновений, без открытых ран, без тайного фанатизма, только чистые факты — попробуй. Сколько жизней бережет одно такое простое слово. Без горя, без штативных поз и ходульных примеров, одни только веселые взаимодействия. Попробуй. Как будто затыкаешь пробкой бутылку с вином, будто не даешь свершиться и вытечь чему-то старому, почти вечному и от того мрачному. Будто останавливаешь грядущее насилие одним простым сильным добрым движением руки. Цветущие растения, зреющие плоды и просто раскидистые деревья очень удивляются этому слову. Услышав его, они теперь навсегда запомнят то, о чем и рассказывать-то нельзя.

— Неужели Вас никто не хвалит?

— Хвалят конечно, просто у меня лучше получается себя хвалить, чем у других.

— Понимаю. Но диалог это же все равно интереснее?

— Конечно! А интересный диалог еще интереснее.

— Определенно так. А как, по-вашему, все же привлекательнее: неинтересный диалог или интересный монолог?

— Да и то и другое привлекательно, главное, чтобы самому это нравилось и доставляло удовольствие.

— Когда возникает вопрос с чего начать - это на самом деле возникает вопрос с чего продолжить. Вы на чем в последний раз закончили?

— Я и не заканчивала. Я все еще пытаюсь.

— Тогда заберите уже свои крылья обратно!

— Давайте! Они были у вас? Понимаю, совесть замучила...

— Совесть? Нет, просто запросов не поступало, не писать же объявления на столбе, в конце концов?

— Ну, если вам не жалко...

— А зачем мне чужое имущество?

Смотреть в глаза не всегда бывает страшно, иногда это может оказаться весьма приятно. Сколько бы ни пугал себя тем, что не сможешь потом во время отвести взгляд, сколько бы не ворчал среди темной непроглядной ночи на себя и свое отражение в зеркале, сколько бы не вырывал из воспаленного, пересохшего ума эти соблазнительные сорняки, все равно по-настоящему страшно так ни разу и не стало. Такая вот может случиться сумятица — все есть для того, чтобы взорвать мозг: и пение, и октябрьский туман, и выпавшие ранним утром  на сырую землю перезревшие яблоки, а вот не взрывается он, подлец, и все тут.

— Ты не представляешь, как хочется нестабильности!

— Какой же?

— Ну, такой, всесторонней, чтобы чувства растрепаны и в голове сквозняк.

— Растрепанные чувства начинаются с хорошей игры.

— Да какая уж ту игра...

— А почему нет? Или ты уже привыкла к тому, что тут все притворяются?

— Да.

— Зря. Привычка успокаивает нервы, но притупляет чувства.

— Ничего страшного. Я вот, например, цинична, но не люблю хамить.

— Этого мало, надо чтобы еще и весело было.

— Веселье — это обоюдный процесс, взаимообразный.

— Так и будете, значит, сидеть друг напротив друга и ждать этой своей взаимообразности, как аборигены прилива.

— Ну, причем здесь ждать? Некоторые вещи делаешь не потому, что любишь, а потому, что надо.

— Чтобы не тратить время впустую?

— Точно.

Сложно излагаемая мысль всегда так же притягательна, как просто выигранное сражение. Женщина, любящая синий цвет, никак не может определить место для своей вазы. Она не очень любит окна и всегда держит плотные тяжелые шторы задернутыми. Свет довольно часто пытается стучаться к ней внутрь, но стекло, воздух и особая ткань — очень хорошие предохранители. Женщина заглядывает и под кровать, и, приподнимаясь на носки, на шкаф. Все тщетно. В наше время так сложно найти не только хороших слуг, но и подходящее место для вазы.

Они шли и весело смеялись.

— И тут я ему говорю: научи меня любить и доверять.

— Как весело. А он что?

— А он важно так: любить, говорит, это можно, а вот доверять, как я убедился, научить нельзя.

— Дурак он.  Научить можно. Если человек любит и дорожит другим человеком, если он о нем заботится, если не дает повода расстраиваться и разочаровываться, то ему можно доверять.

— Почему?

— Потому, что это сразу видно.

— Видно, что можно доверять?

— Видно, что научил.

— Но ведь так получается, что это не он научил, а я сама научилась?

— Я смотрю ты не философ, а романтик.

— А ты разве нет?

— Нет. Природу не изменишь.

Мальчики торжественно крутят педали своих велосипедов. Их лица светятся от осознанного, ощутимого смысла, которым наполнен каждый оборот вращающихся колес. Неужели никто не видит смысла заговорить с ними первым?

← бежать! · в желудке желтой рыбы →